Постановка, как и книга Николая Васильевича, представляет собой смесь реальности и фантастики, комедии и хоррора. Повести "Вечеров на хуторе близ Диканьки" принадлежат сразу нескольким жанрам: сказка-анекдот, сказка-новелла, сказка-трагедия.
В «Вечерах на хуторе близ Диканьки» театр постарался сохранить необычную живописность стиля, которая у Гоголя всегда превалировала над непосредственным сюжетом. Это замечал Андрей Белый: сюжет у Гоголя «скуп, прост, примитивен в фабуле; ибо дочерчен и выглублен в деталях изобразительности, в её красках, в её композиции, в слоговых ходах, в ритме». Эта живописность находит и прямые художественные аналогии: западные литературоведы нередко сравнивают стилистику «Вечеровна хуторе близ Диканьки» с картинами Иеронима Босха и Франсиско Гойи⁠. В частности, открывающая наш спектакль «Сорочинская ярмарка» сопоставляется с картиной Питера Брейгеля Старшего «Страна лентяев»⁠: сквозь ощущение праздности и изобилия, так же как и у Гоголя, здесь всё отчётливее проступает чувство наступающей тревоги и страха.

Народный славянский фольклор в "Вечерах на хуторе близ Диканьки" Гоголь скрещивает с эстетикой немецкого романтизма: важное влияние на писателя оказали литературные сказки Гофмана и Людвига Тика. А в Волжском Драматическом театре "Вечера на хуторе близ Диканьки" становятся в ряд мистических спектаклей о потусторонних силах, образуя своеобразную троицу - "Доктор Фауст", "Мастер и Маргарита", "Вечера на хуторе близ Диканьки".
Широко известен восторженный отзыв о повести Гоголя от Александра Пушкина: «Вот настоящая весёлость, искренняя, непринуждённая, без жеманства, без чопорности. А местами какая поэзия! Какая чувствительность! Всё это так необыкновенно в нашей нынешней литературе, что я доселе не образумился. Мне сказывали, что когда издатель вошёл в типографию, где печатались «Вечера», то наборщики начали прыскать и фыркать, зажимая рот рукою».
При этом повесть вызывает порой, в силу своей яркости и необычности стиля, и противоположные отзывы: пожалуй, самый гневный отзыв принадлежал Николаю Полевому ⁠, в своей критической статье он решил обратиться к автору напрямую: «Во-первых, все ваши сказки так не связны, что несмотря на многие прелестные подробности, которые принадлежат явно народу, с трудом дочитываешь каждую из этих сказок. Желание подделаться под малоруссизм спутало до такой степени ваш язык и всё ваше изложение, что в иных местах и толку не доберёшься».

В нашем спектакле центральное место занимает персонаж Николая Васильевича Гоголя, которого, конечно же, нет в оригинальной повести. Его величественная фигура символизирует трагедию человека познавшего потусторонние миры, знающего высокие литературные стили и тонко чувствующего мистицизм, подарившего нам одно из величайших произведений русской литературы, но не нашедшего понимания у окружающих и познавшего ужас ранней смерти.
Хотя Гоголь довольно быстро охладел к своей дебютной книге — уже в 1833 году в письме Михаилу Погодину он отзывается о ней раздражённо: «Я даже позабыл, что я творец этих «Вечеров», и вы только напомнили мне об этом. <...> Да обрекутся они неизвестности! покамест что-нибудь увесистое, великое, художническое не изыдет из меня»; пренебрежение автора к циклу заметно и в предисловии к первому собранию сочинений, предпринятому в 1842 году: «Всю первую часть следовало бы исключить вовсе: это первоначальные ученические опыты, недостойные строгого внимания читателя; но при них чувствовались первые сладкие минуты молодого вдохновения, и мне стало жалко исключить их...» - она остаётся высшим образчиком его литературного творчества, соединившим широту народной души, строгость немецкого стиля и понимание потусторонних сил как ежедневного и непреложного карнавала естественного и сверхъестественного, доступного каждому - стоит только захотеть и приложить немного усилий, чтобы увидеть это чудо.